Մեծ Հայքի թագավորության արքա Տիգրան II Մեծը (մ.թ.ա. 95-38) նույնիսկ մեծամասշտաբ անձանց ամենևին էլ ՊԱԿԱՍ ՉՈՒՆԵՑՈՂ մեր պատմության մեջ բացառիկ մի անձնավորություն է, ընդ որում վերջինիս բացառիկությունը պայմանավորվում է այս տիրակալի ամենից առաջ ռազմաքաղաքական ձեռքբերումներով, սակայն ամենևին էլ չի սահմանափակվում դրանով։
Տիգրան II Մեծն իրենից ներկայացնում էր բացառիկ խելքի և խորաթափանցության, քաղաքական զարգացումների գնահատման անչափ սուր ընկալման, զորավարական առաջնակարգ ունակությունների, հսկայական եռանդի, երկաթյա կամքի, ինչպես նաև կազմակերպչական մեծ ունակությունների տեր մի անձնավորություն։ Հայոց բացառիկ այս տիրակալը, որը, կարծես թե, կրկնելով, իսկ ինչ-որ իմաստով էլ նույնիսկ գերազանցելով Արա III Մեծին (մ.թ.ա. 786-766), արդյունքում ոչ միայն հսկայական ռազմաքաղաքական վերելքի ապահովեց Մեծ Հայքի թագավորությանը և հայ ժողովրդին, այլև, որ, թերևս, ավելի կարևոր էր, վերջիններիս կենսունակության հսկայական ուժ ապահովեց, ինչը անչափ կարևոր նշանակություն ունեցավ հետագայի համար՝ ըստ էության մեծապես պայմանավորելով հայ ժողովրդի հետագա ճակատագիրը։
Այս առումով Տիգրան II Մեծին լավագույններից մեկը բնորոշում է Ռենե Գրոսեն, որը նշում է. «Տիգրանը՝ ԹԵՐԱԳՆԱՀԱՏՎԱԾ ԱՅԴ ՄԵԾ ՏԻՐԱԿԱԼԸ…, անշուշտ, շատ ավելի է արժանի պատմության հիացմունքին, քան նրա ժամանակակից Միհրդատ Եվպատորը, եթե ցանկանաք նկատել, որ Միհրդատը փայլուն կերպով «ինքնասպանության հասցրեց իր երկիրը», մինչդեռ Տիգրանն ապահովեց սեփական ժողովրդի հավերժական հարատևումը»:
Ըստ դասական տեսակետի՝ Տիգրանի պապը Արտաշես I-ն (մ.թ.ա. 201-160) էր, իսկ վերջինս էլ հայ մեծատոհմիկ Զարեհի որդին է: Ըստ իմ տեսակետի, որը իր հիմքում ունի Մովսես Խորենացու հաղորդումները, Տիգրանի պապի պապ Վաղարշակ I-ը (մ.թ.ա. 247-225) Պարթևական թագավորության հիմնադիր արքա Արշակ I Քաջի (մ.թ.ա. 250-247) եղբայրն էր: Այսինքն՝ պապի պապը պարթև էր: Իսկ հիմա նայում ենք մանրամասները:
Վաղարշակ I-ը ամուսնացած էր Բագրատունիների տոհմին պատկանող մի հայուհու հետ, իսկ նրանց որդի Արշակ I-ի (մ.թ.ա. 225-212) կինը Երվանդունիներից էր: Ավելին, մեծ է հավանականութունը կարծել, որ «Արշակ I»-ը դա այս արքայի արքայական անունն էր, իսկ նրա իրական անունն էր «Զարեհ»: Արշակ I-ի և Երվանդունիներին պատկանող հայուհու որդի Արտաշես I-ը ամուսնացած էր ալանուհու հետ, իսկ նրա որդի Տիրան I-ի (115-95) կինն էլ մեծ հաշվով հայուհի պետք է լիներ:
Այսինքն՝ մենք գործ ունենք արագորեն հայացած 6 սերնդի հետ, որոնցից արդեն երկրորդը շատ քիչ կապ ուներ պարթևների հետ՝ չհաշված, իհարկե, Արշակունյաց ընդհանուր ընկալումը, բայց դա արդեն տոհմական երևույթ էր:
Տիգրան II Մեծի ժամանակակից միակ հռոմեացին, որի գրվածքները հասել են մեզ, Մարկոս Ցիցերոնն է: Նա Հայոց մեր այս արքային բնորոշում է «vehemens» բառով, որն իր ժամանակի հռոմեական քաղաքական լեքսիկոնի լավագույն գովասանքն էր: Այն նշանակում էր անձի ֆիզիկական և հոգևոր հատկանիշների, ինչպես նաև եռանդի բարձրագույն աստիճան:
Տիգրան II Մեծը վեհագույն անձնավորություն էր, նույնիսկ ըստ իր ժամանակից թշնամիների կարծիքի...
Арташесиды Արտաշեսյաններ 1. Арташес 1 ,сын Зареха 2 Արտաշես Ա Բարեպաշտ մ.թ.ա. 230-մ.թ.ա. 160 մ.թ.ա. 189-մ.թ.ա. 160 Զարեհ Բ ի որդի, Երվանդյան 2. Артавазд 1 , сын Арташеса 1 Արտավազդ Ա մ.թ.ա. -մ.թ.ա. 115 մ.թ.ա. 160-մ.թ.ա. 115 Արտաշես Ա-ի ավագ որդի 3. Тиран 1 Տիրան Ա , сын Арташеса 1 մ.թ.ա. -մ.թ.ա. 95 մ.թ.ա. 115-մ.թ.ա. 95 Արտաշես Ա-ի կրտսեր որդի 4. Тигран 2 ,сын Тирана Տիգրան Մեծ մ.թ.ա. 140-մ.թ.ա. 55 մ.թ.ա. 95-մ.թ.ա. 55 Տիրան Ա-ի կրտսեր որդի 5. Артавазд 2 , сын Тиграна 2 Արտավազդ Բ մ.թ.ա. -մ.թ.ա. 31 մ.թ.ա. 55-մ.թ.ա. 34 Տիգրան Մեծի որդի 6. Арташес 2 , сын Артавазда 2 Արտաշես Բ մ.թ.ա. -մ.թ.ա. 20 մ.թ.ա. 30-մ.թ.ա. 20 Արտավազդ Բ-ի ավագ որդի 7. Тигран 3 , сын Артавазда 2 Տիգրան Գ մ.թ.ա. -մ.թ.ա. 8 մ.թ.ա. 20-մ.թ.ա. 8 Արտավազդ Բ-ի կրտսեր որդի 8. Тигран 4 и Эрато , сын и дочь Тиграна 3 Տիգրան Դ + Էրատո մ.թ.ա. 2-մ.թ.ա. 1 9. Տիգրան Գ որդին և դուստրը 10. Эрато Էրատո մ.թ.ա. 1-մ.թ. 5
"Битва при Тигранакерте или как дисциплина побеждает численность" Силы сторон:
Римская республика - 40 000, включая 24000 римской пехоты, 3300 римской и 10000 галльской и фракийской кавалерии.
Великая Армения - от 100 000 до 250 000, по разным оценкам.
И вот, когда дела шли столь удачно, Лукулл снялся с лагеря, пошел на Тигранокерты и, расположившись у стен этого города, начал осаду. В Тигранокертах жило множество греков, насильно переселенных из Киликии, и варваров, которых постигла та же судьба — адиабенцев, ассирийцев, гордиенцев, каппадокийцев, родные города которых Тигран разрушил, а самих пригнал сюда и принудил здесь поселиться. Тигранокерты изобиловали сокровищами и дорогими приношениями богам, ибо частные лица и правители наперебой расширяли и украшали город, желая угодить царю. Потому-то Лукулл усиленно вел осаду, рассчитывая, что Тигран не выдержит, но уступит гневу и, вопреки собственному намерению, придет, чтобы дать решительное сражение. И он рассчитал верно. Правда, не раз — и через нарочных, и в письмах — Митридат советовал Тиграну уклоняться от сражения, но при помощи конницы отрезать неприятеля от подвоза продовольствия. Столь же настоятельно уговаривал царя быть осторожнее и избегать встречи с «неодолимым», как он говорил, римским оружием и Таксил, который прибыл от Митридата и принимал участие в походе. Сначала Тигран спокойно выслушивал такие советы, но когда собрались к нему со всеми силами армяне и гордиенцы и явились во главе своих войск мидийские и адиабенские царьки, когда от Вавилонского моря прибыли полчища арабов, а от Каспийского — толпы альбанов и сопредельных им иберов, да к ним еще присоединились, тоже в немалом числе, вольные племена с берегов Аракса, привлеченные лаской и подарками Тиграна, — тут уж и на царских пирах, и в царском совете только и слышны были самонадеянные похвальбы и угрозы в духе варваров. Таксилу стала угрожать казнь за то, что он выступает против битвы, и даже самого Митридата Тигран заподозрил в том, что тот из зависти старается отговорить его от великого подвига. Именно поэтому он не стал его дожидаться, чтобы не делить с ним славу, и выступил со всем своим войском. По рассказам, он жаловался при этом своим друзьям на великую досаду, охватывающую его при мысли, что придется померяться силами с одним Лукуллом, а не со всеми римскими полководцами сразу. Его самонадеянность нельзя назвать совсем уж безумной и безрассудной — ведь в своей рати он видел столько племен и царей, столько боевых колонн тяжелой пехоты, такие тучи конницы! Действительно, лучников и пращников у него было двадцать тысяч, всадников — пятьдесят пять тысяч, из которых семнадцать тысяч были закованы в броню (это число приводится в донесении Лукулла сенату), тяжелой пехоты полтораста тысяч (в соединениях различной численности). Работников, которые были заняты прокладыванием дорог, наведением мостов, очисткой рек, рубкой леса и другими работами, было тридцать пять тысяч, они были выстроены позади бойцов и придавали войску еще более внушительный вид, вместе с тем увеличивая его мощь.
Когда Тигран, перевалив через Тавр, показался со своей ратью и увидел расположившееся у Тигранокерт римское войско, осажденные варвары встретили его появление рукоплесканиями и оглушительными криками и со стен стали с угрозами показывать римлянам на армян. На военном совете у Лукулла одни предлагали идти навстречу Тиграну, сняв осаду, другие же говорили, что нельзя оставлять позади себя столько неприятелей, а стало быть, нельзя и прекращать осаду. Лукулл объявил, что обе стороны, каждая порознь, неправы, но вместе они дают хороший совет, и разделил войско на две части: Мурену с шестью тысячами пехотинцев он оставил продолжать осаду, а сам взял с собой двадцать четыре когорты, которые составляли не более десяти тысяч тяжеловооруженной пехоты, а также всю конницу и около тысячи пращников и стрелков из лука и двинулся с ними на врага. Когда он остановился лагерем у реки, в широкой долине, его войско показалось Тиграну совсем ничтожным. Это доставило льстецам царя повод для острот: одни изощрялись в насмешках, другие потехи ради метали жребий о будущей добыче, и не было полководца или царька, который не обратился бы к Тиграну с просьбой поручить все дело ему одному, а самому сидеть в качестве зрителя. Самому Тиграну тоже захотелось показать себя изящным остроумцем, и он сказал свои всем известные слова: «Для посольства их много, а для войска мало». Так, в шутках и забавах, прошел этот день.
На рассвете следующего дня Лукулл вывел своих людей в полном вооружении. Неприятельское войско стояло к востоку от реки, между тем река делает там поворот на запад, и в этом направлении находится самое удобное место для переправы; и вот, когда Лукулл поспешно повел туда войско, Тигран вообразил, что он отступает. Он подозвал к себе Таксила и сказал ему со смехом: «Видишь, как бегут твои ”неодолимые” римские пехотинцы?» Таксил молвил в ответ: «Хотелось бы мне, государь, чтобы ради твоей счастливой судьбы совершилось невозможное! Но ведь эти люди не надевают в дорогу свое самое лучшее платье, не начищают щитов и не обнажают шлемов, как теперь, когда они вынули доспехи из кожаных чехлов. Этот блеск показывает, что они намерены сражаться и уже сейчас идут на врага». Он еще не кончил говорить, как Лукулл повернул свои войска, показался первый орел и когорты стали выстраиваться по центуриям для переправы. Тигран с трудом пришел в себя, словно после опьянения, и два или три раза воскликнул: «Это они на нас?» Среди великого смятения его полчища начали строиться в боевой порядок. Сам царь принял командование над средней частью войска, левое крыло доверил адиабенскому царю, а правое, в передних рядах которого находилась также бо́льшая часть броненосной конницы, — мидийскому.
Когда Лукулл еще только собирался переходить реку, некоторые из военачальников убеждали его остерегаться этого дня — одного из несчастных, так называемых «черных» дней года: в этот день некогда погибло в битве с кимврами римское войско, которым предводительствовал Цепион. Но Лукулл ответил достопамятным словом: «Что ж, я и этот день сделаю для римлян счастливым!» Это был канун октябрьских нон.
Дав такой ответ и призвав солдат ободриться, он переправился через реку и сам пошел на врага впереди своего войска; на нем был блестящий чешуйчатый панцирь из железа и обшитая бахромой накидка. Он сразу же обнажил меч — в знак того, что с этим противником, привыкшим бить издали стрелами, надо не медля сойтись врукопашную, поскорее пробежав пространство, простреливаемое из лука. Тут он заметил, что закованная в броню конница, на которую неприятель возлагал особые надежды, выстроена под холмом с плоской и широкой вершиной, причем дорога в четыре стадия длиною, которая вела на вершину, нигде не была трудной или крутой. Тогда он приказал находившимся в его распоряжении фракийским и галатским всадникам ударить на неприятельскую конницу сбоку и мечами отбивать ее копья: ведь вся сила этой броненосной конницы — в копьях, у нее нет никаких других средств защитить себя или нанести вред врагу, так как она словно замурована в свою тяжелую, негнущуюся броню. Сам Лукулл во главе двух когорт устремился к холму; солдаты шли за ним, полные решимости, ибо они видели, что их полководец, с оружием в руках, пеший, первым идет на врага, деля с ними труды и опасности. Взойдя на холм и встав на такое место, которое отовсюду было хорошо видно, он вскричал: «Победа наша, наша, соратники!» С этими словами он повел солдат на броненосную конницу, наказав при этом не пускать больше в ход дротиков, но подходить к врагу вплотную и разить мечом в бедра и голени — единственные части тела, которые не закрывала броня. Впрочем, во всем этом не оказалось надобности: броненосные всадники не дождались нападения римлян, но с воплями обратились в постыднейшее бегство, врезавшись со своими отягощенными броней конями в строй своей же пехоты, прежде чем та успела принять какое-либо участие в сражении. Так без пролития крови было наголову разбито столь огромное войско. Тиграновы воины бежали, или, вернее, пытались бежать, — из-за густоты и глубины своих рядов они сами же себе не давали дороги, — и началась страшная резня. Тигран в начале битвы пустился в бегство в сопровождении немногих спутников. Увидев, что сын делит с ним его беду, он снял со своей головы диадему и, прослезившись, вручил ему, приказав спасаться другой дорогой, используя любую возможность. Но юноша не осмелился надеть диадему и отдал ее на сохранение самому надежному из своих слуг. Случилось так, что этот слуга попал в плен, и таким образом диадема Тиграна была присоединена к остальной военной добыче. Говорят, что у неприятеля погибло свыше ста тысяч пехотинцев, а из всадников не ушел живым почти никто. У римлян было ранено сто человек и убито пять.
Философ Антиох в сочинении «О богах», говоря об этой битве, утверждает, что солнце еще не видело ей подобной, а другой философ, Страбон, в «Исторических записках» рассказывает, что сами римляне чувствовали себя пристыженными и смеялись над собою, оттого что подняли оружие против такого сброда. По словам Ливия, римляне никогда не вступали в бой с врагом, настолько превосходящим их численностью: в самом деле, победители вряд ли составляли и двадцатую часть побежденных. Что касается самых способных и опытных в военном деле римских полководцев, то они больше всего хвалили Лукулла за то, что он одолел двоих самых прославленных и могущественных царей двумя противоположными средствами — стремительностью и неторопливостью: если Митридата, находившегося в то время в расцвете своего могущества, он вконец измотал, затягивая войну, то Тиграна сокрушил молниеносным ударом. Во все времена не много было таких, как он, полководцев, которые выжиданием прокладывали бы себе путь к действию, а отважным натиском обеспечивали безопасность.
Римская республика - 40 000, включая 24000 римской пехоты, 3300 римской и 10000 галльской и фракийской кавалерии.
Великая Армения - от 100 000 до 250 000, по разным оценкам.
Ха-ха...
Когда встретите автора, спросите - если на Востоке в это время Рим имел ок. 200.000 воинов, то как же получилось, что Лукулл начал войну лишь с какими-то 40.000?
Римская республика - 40 000, включая 24000 римской пехоты, 3300 римской и 10000 галльской и фракийской кавалерии.
Великая Армения - от 100 000 до 250 000, по разным оценкам.
Ха-ха...
Когда встретите автора, спросите - если на Востоке в это время Рим имел ок. 200.000 воинов, то как же получилось, что Лукулл начал войну лишь с какими-то 40.000?
Тут нужно учитывать, что Рим - это олигархическая Республика, не царство. Сенат решал сколько легионов выдать тому или иному полководцу.
В операциях против Армении не были задействованы все силы Рима на Востоке. К тому же, наступающая армия на чужой территории не могла превышать 50-60 тыс. человек в виду того, что испытывала бы трудности со снабжением.
На половину I века д.н.э. Рим имел ок. 600.000 воинов, треть из которых была расположена на Востоке,начиная от нижнего течения Дуная до юга Сирии. А теперь вопрос - если Лукулл был всевластным хозяином востока Республики, что ему могло помешать, оставляя на местах и в разных пунктах 60.000 воинов из этих 200.000, напасть на Тиграна с ок. 140.000 воинами?
То есть - силы было, это не обсуждается, но Лукулл их не использовал?!
Передам, а сколько было войска у Римлян ?