Сефевиды, Афшари и Каджары: Иранские империи Нового времени
Re: Сефевиды, Афшари и Каджары: Иранские империи Нового времени
Этот рыжий и носатий не тюрок .
Мир всем
Re: Сефевиды, Афшари и Каджары: Иранские империи Нового времени
Приходите в мой дом...
Re: Сефевиды, Афшари и Каджары: Иранские империи Нового времени
- 1.jpg (252.19 КБ) 42 просмотра
Военно-политическим ядром державы стали кызылбаши: устаджлу, шамлу, румлу, афшары, зуль-кадар, таккалу, талышские и другие племенные группы. Именно их вожди и отряды обеспечили Исмаилу первые победы. Однако Исмаил понимал, что для устойчивой власти одной военной преданности недостаточно. Поэтому Сафавидский дом активно создавал брачные и межсемейные союзы с влиятельными племенами и региональными династиями.
Особенно заметны были браки между семьёй Исмаила и племенными вождями. Представители устаджлу и шамлу женились на сёстрах Исмаила. Сам Исмаил дважды вступал в брак с представительницами племени маусиллу, прежде связанного с конфедерацией Ак-Коюнлу; одна из них стала матерью Тахмасба, будущего шаха. Представитель караманлу также женился на сестре Исмаила. Важным примером политического брака был союз курдского вождя с другой сестрой Исмаила. Это показывало, что расширение Сафавидского государства происходило не только через войну, но и через систему договорённостей, родственных связей и признания местной власти.
Многие местные правители, не вступая в прямое столкновение с Исмаилом, признавали власть Исмаила и сохраняли свои позиции и относительную автономию. Так происходило в Гарджистане, северном Хорасане, Курдистане, Луристане, Систане и других регионах. В этом смысле брак курдского вождя с сестрой Исмаила был не просто семейным союзом, а частью более широкой политики включения местных элит в новую государственную систему.
Не менее важным было участие таджиков — местных иранских бюрократических кругов — в администрации Сафавидского государства. Управление быстро расширявшейся державой требовало не только племенной армии, но и опытных чиновников. Поэтому бывшие администраторы Ак-Коюнлу, преимущественно иранского происхождения, заняли ключевые посты в центре и провинциях. Их служба при Исмаиле означала признание новой власти со стороны таджикской бюрократии и придавала Сафавидам дополнительную легитимность.
Одним из самых известных таких деятелей был Мухаммад Закария Куджуджи, бывший визирь Ак-Коюнлу, ставший первым визирем Исмаила. Важные должности занимали и представители семей Савджи и Джабири. Показательно, что эти люди не обязательно имели глубокую связь с шиизмом двунадесятников: для ранней Сафавидской державы их административный опыт был важнее происхождения из шиитской среды.
Особое внимание уделялось и местным иранским сейидам — потомкам Пророка. Их привлечение к власти и местным религиозным институтам укрепляло престиж нового государства. Среди них были сейиды Табриза, Машхада и Казвина, включая потомков имама Резы и представителей рода Мараши. Через них Сафавиды связывали свою власть с авторитетом священного происхождения и местными религиозными структурами.
Таким образом, раннее Сафавидское государство строилось на балансе между тюркской кызылбашской военной силой и таджикско-иранской административной традицией. Брачные союзы с племенами, включение курдских и других региональных правителей, а также привлечение иранских сейидов и бюрократов позволили Исмаилу превратить военное движение в устойчивую государственную систему.
— Andrew J. Newman, Safavid Iran-Rebirth of Persian Empire, I.B. Tauris London-New York, 2006. pp. 15-17
Kār-nāmag ī Āryān
Kār-nāmag ī Āryān
Приходите в мой дом...
Re: Сефевиды, Афшари и Каджары: Иранские империи Нового времени
В период правления шаха Исмаила I культурная политика раннего Сафавидского государства была тесно связана с задачами политической легитимации. Хотя масштабы культурного покровительства при Исмаиле ещё не могли сравниться с монгольской, тимуридской или поздней сафавидской традицией, уже в этот ранний период Сафавиды стремились представить себя наследниками прежних государств региона и участниками персидского культурного мира.
Особое значение имело обращение к персидскому культурному дискурсу. Это не только связывало Сафавидов с наследием Тимуридов, Ак-Коюнлу и Кара-Коюнлу, но и демонстрировало признание роли таджикских, то есть иранских бюрократических и культурных элит, без которых управление новой державой было невозможно. Персидский язык продолжал оставаться главным языком литературы и высокой культуры. Сам Исмаил, хотя и писал стихи на чагатайском тюркском языке, сознательно стремился включить себя в персидскую литературную традицию. Он привлекал к службе поэтов и авторов, связанных с прежними дворами Тимуридов и Ак-Коюнлу, включая Хатифи, племянника знаменитого Джами.
После взятия Табриза продолжили работать центры книжного искусства в Табризе, Ширазе и Герате. Каллиграфы, миниатюристы, иллюминаторы и переплётчики сохраняли прежние художественные школы, однако в произведениях постепенно появлялись новые сафавидские символы. Так, в иллюстрациях рукописей стал изображаться двенадцатискладчатый сафавидский тадж — знак новой власти. Подобный процесс наблюдался и в металлообработке Герата, где тимуридские формы сохранялись, но после 1510 года стали появляться обращения к Али.
Сафавидский центр также стремился укрепить связь с исламом и особенно с шиизмом, хотя в государстве сохранялись сильные суннитские элементы. Исмаил участвовал в обновлении святыни имама Резы в Машхаде, а его окружение поддерживало другие религиозно-архитектурные проекты. Важным примером является мавзолей Харун-и Вилаят в Исфахане, построенный в 1512 году по инициативе Мирзы Шах Хусайна Исфахани, таджикского визиря Дурмиш-хана Шамлу. Надписи этого памятника связывали Исмаила с Али, использовали титулы вроде «гази» и «муджахид» и отражали шиитско-мессианскую символику раннего сафавидского периода. При этом архитектура здания подчёркивала не радикальный разрыв, а преемственность с прежними политическими и культурными традициями региона.
Однако духовная политика Исмаила не означала терпимости ко всем альтернативным мессианским движениям. Те дискурсы, которые могли конкурировать с сафавидской сакральной властью, подавлялись. После завоевания Багдада в 1508 году правители мушаша Южного Ирака, несмотря на принесённую присягу, были убиты сафавидским губернатором Шуштара, вероятно по приказу Исмаила. Особенно показателен эпизод 1511–1512 годов: после неудавшегося милленаристского восстания на османской территории уцелевшие племенные элементы таккалу бежали во владения Сафавидов и по пути разграбили караван купцов. В ответ Исмаил приказал казнить их вождей. Это показывает, что шах стремился контролировать не только политическую лояльность, но и религиозно-мессианскую мобилизацию внутри своего государства.
Исмаил также выступил против низаритов-исмаилитов в районе Андиджана близ Арака и против популярного отождествления собственного движения с возвращением Абу Муслима. В то же время представители некоторых других духовных направлений искали компромисс с новой властью: Хатифи принял заказ Исмаила, сейид Абд аль-Баки из Йезда стал садром и вакилом, а часть нурбахшитов получила земельные пожалования.
Таким образом, культурная политика ранних Сафавидов сочетала персидскую литературно-художественную преемственность, шиитскую сакральную символику и прагматическое включение тюркских и таджикских элит. Но одновременно она предполагала жёсткое подавление тех религиозно-политических движений, которые могли бросить вызов исключительной легитимности шаха Исмаила и сафавидского проекта.
Особое значение имело обращение к персидскому культурному дискурсу. Это не только связывало Сафавидов с наследием Тимуридов, Ак-Коюнлу и Кара-Коюнлу, но и демонстрировало признание роли таджикских, то есть иранских бюрократических и культурных элит, без которых управление новой державой было невозможно. Персидский язык продолжал оставаться главным языком литературы и высокой культуры. Сам Исмаил, хотя и писал стихи на чагатайском тюркском языке, сознательно стремился включить себя в персидскую литературную традицию. Он привлекал к службе поэтов и авторов, связанных с прежними дворами Тимуридов и Ак-Коюнлу, включая Хатифи, племянника знаменитого Джами.
После взятия Табриза продолжили работать центры книжного искусства в Табризе, Ширазе и Герате. Каллиграфы, миниатюристы, иллюминаторы и переплётчики сохраняли прежние художественные школы, однако в произведениях постепенно появлялись новые сафавидские символы. Так, в иллюстрациях рукописей стал изображаться двенадцатискладчатый сафавидский тадж — знак новой власти. Подобный процесс наблюдался и в металлообработке Герата, где тимуридские формы сохранялись, но после 1510 года стали появляться обращения к Али.
Сафавидский центр также стремился укрепить связь с исламом и особенно с шиизмом, хотя в государстве сохранялись сильные суннитские элементы. Исмаил участвовал в обновлении святыни имама Резы в Машхаде, а его окружение поддерживало другие религиозно-архитектурные проекты. Важным примером является мавзолей Харун-и Вилаят в Исфахане, построенный в 1512 году по инициативе Мирзы Шах Хусайна Исфахани, таджикского визиря Дурмиш-хана Шамлу. Надписи этого памятника связывали Исмаила с Али, использовали титулы вроде «гази» и «муджахид» и отражали шиитско-мессианскую символику раннего сафавидского периода. При этом архитектура здания подчёркивала не радикальный разрыв, а преемственность с прежними политическими и культурными традициями региона.
Однако духовная политика Исмаила не означала терпимости ко всем альтернативным мессианским движениям. Те дискурсы, которые могли конкурировать с сафавидской сакральной властью, подавлялись. После завоевания Багдада в 1508 году правители мушаша Южного Ирака, несмотря на принесённую присягу, были убиты сафавидским губернатором Шуштара, вероятно по приказу Исмаила. Особенно показателен эпизод 1511–1512 годов: после неудавшегося милленаристского восстания на османской территории уцелевшие племенные элементы таккалу бежали во владения Сафавидов и по пути разграбили караван купцов. В ответ Исмаил приказал казнить их вождей. Это показывает, что шах стремился контролировать не только политическую лояльность, но и религиозно-мессианскую мобилизацию внутри своего государства.
Исмаил также выступил против низаритов-исмаилитов в районе Андиджана близ Арака и против популярного отождествления собственного движения с возвращением Абу Муслима. В то же время представители некоторых других духовных направлений искали компромисс с новой властью: Хатифи принял заказ Исмаила, сейид Абд аль-Баки из Йезда стал садром и вакилом, а часть нурбахшитов получила земельные пожалования.
Таким образом, культурная политика ранних Сафавидов сочетала персидскую литературно-художественную преемственность, шиитскую сакральную символику и прагматическое включение тюркских и таджикских элит. Но одновременно она предполагала жёсткое подавление тех религиозно-политических движений, которые могли бросить вызов исключительной легитимности шаха Исмаила и сафавидского проекта.
— Andrew J. Newman, Safavid Iran-Rebirth of Persian Empire, I.B. Tauris London-New York, 2006. pp. 17-20
Kār-nāmag ī Āryān
Kār-nāmag ī Āryān
Приходите в мой дом...
Re: Сефевиды, Афшари и Каджары: Иранские империи Нового времени
Однако право Сафавидов считаться иранской династией определялось не только их родословной, языком двора или происхождением военной элиты. Они восстановили Иран как самостоятельное политическое пространство, объединили значительную часть его исторических земель, использовали титулатуру и идеологию иранской государственности и создали институты, оказавшие решающее влияние на последующую историю страны.
Поэтому историческая преемственность современного Ирана по отношению к Сафавидскому государству основывается прежде всего на непрерывности иранского политического пространства, государственных институтов, религиозной традиции и исторической памяти. Для этого современный правитель не обязан быть доказанным потомком Ахль аль-Бейт, как не обязан он принадлежать к тому или иному этносу.
Присутствие тюркского, обычно называемого азербайджанским, языка при дворе Сафавидов также не превращает их государство в историческую собственность современных обиженных. Двор Сафавидов был многоязычным: тюркский широко использовался шахами и кызылбашской военной средой, тогда как персидский оставался главным языком администрации, историографии, литературы и политической культуры государства.
Язык части двора не определяет государственную принадлежность целой империи. По такой логике можно было бы объявить государства Великих Моголов или Османов собственностью любого современного народа, чей язык когда-либо использовался их правящей элитой.
Сафавидское наследие принадлежит прежде всего истории Ирана — страны, которую эта династия политически объединила и чьё государственное развитие она определила на последующие столетия. Этническое происхождение отдельных шахов, кызылбашских племён или придворных не отменяет этого фундаментального исторического факта.
Поэтому историческая преемственность современного Ирана по отношению к Сафавидскому государству основывается прежде всего на непрерывности иранского политического пространства, государственных институтов, религиозной традиции и исторической памяти. Для этого современный правитель не обязан быть доказанным потомком Ахль аль-Бейт, как не обязан он принадлежать к тому или иному этносу.
Присутствие тюркского, обычно называемого азербайджанским, языка при дворе Сафавидов также не превращает их государство в историческую собственность современных обиженных. Двор Сафавидов был многоязычным: тюркский широко использовался шахами и кызылбашской военной средой, тогда как персидский оставался главным языком администрации, историографии, литературы и политической культуры государства.
Язык части двора не определяет государственную принадлежность целой империи. По такой логике можно было бы объявить государства Великих Моголов или Османов собственностью любого современного народа, чей язык когда-либо использовался их правящей элитой.
Сафавидское наследие принадлежит прежде всего истории Ирана — страны, которую эта династия политически объединила и чьё государственное развитие она определила на последующие столетия. Этническое происхождение отдельных шахов, кызылбашских племён или придворных не отменяет этого фундаментального исторического факта.
Kār-nāmag ī Āryān
Приходите в мой дом...